Ворчливый IT-дед

Back to USSR (2/2)

...Коллективная ностальгия обычно строится на очень простых бинарных оппозициях. Прошлое — чистое, здоровое и естественное. Настоящее — упадочное, разратное и порочное. Но в случае с ностальгией зумеров по СССР, как мне кажется, такого осмысленного противопоставления почти не происходит. В этой ностальгии в принципе мало осознанной идеологии, артикулированной риторики, явного политического стремления что-то возродить. Короче, мало смысла.

Главную же роль в ней, на мой взгляд, играет аффект — то есть коллективные, но не до конца осознаваемые и плохо выразимые эмоции, чувства и ощущения. Какое главное ощущение нашего времени? Пожалуй, тревога. Тревога, связанная с внешними событиями, с политическими и экономическими потрясениями, — и тревога, которая селится внутри, превращаясь в диагноз «генерализованное тревожное расстройство». Я не вижу лекарства от этой тревоги, но ностальгия предлагает что-то вроде паллиативной помощи.

​​Будущее, кажется, не сулит ничего хорошего: мы не знаем, сможем ли купить жилье, завести и обеспечить детей, нам незнакома стабильность и заземленность. Мы боимся ядерной войны и экологической катастрофы, а ещё — загостившего нас ситуэйшеншипа, ретроградного Меркурия и необходимости поговорить с незнакомцем по телефону. Нас могут сократить, посадить, призвать, заменить ИИ-агентом, выселить из съемной квартиры и не довезти доставку вовремя.

Конечно, так было всегда. Всегда были кризисы, всегда были перемены, к которым никто не был готов, будущее никогда не было определенным. И, наверное, всегда в эти моменты люди обращались к ностальгии.

Но сейчас обращение к ней как будто обусловлено не просто пугающим, а несуществующим будущим. Современный сай-фай раз за разом переиспользует приемы из фантастики 70-х. Классический рассказ «У меня нет рта, но я должен кричать» про сверхмощный и жестокий искусственный интеллект, уничтоживший человечество, был написан, на минуточку, в 1967 году. Наши страхи и надежды особенно не изменились за последние десятилетия. Будущее, считай, придумали в прошлом. Об этом хорошо писал исследователь культуры Марк Фишер.

Будущего нет, настоящее мучительно — а что прошлое? Мы воображаем его, переписываем, поворачиваем к себе теми сторонами, которыми хотим. И именно поэтому оно, как любая эскапистская фантазия, способно подарить комфорт. Раньше было лучше и проще: люди были честнее, любовь была крепче, всё не меряли деньгами, дети играли в футбол вместо Роблокса, пацаны держали слово, а пенопласт делали из молочной пены. Кто докажет, что было не так?

Советское же прошлое дарит не просто абстрактный комфорт. Для большинства зумеров их личное советское — это их бабушки и дедушки. То есть тепло, забота, «вкусно как дома». Дома-то уже, скорее всего, никакого и нет, его снесли по реновации. Есть коливинг, съемная комната за МКАДом, в лучшем случае — бежевая ПИКовская студия. Как тут не вспоминать пельмени ручной лепки, чехословацкую стенку и вязаную салфетку на пузатом телевизоре? Приметы застоя становятся приметами стабильности.

При этом важно учитывать тот факт, что история России в представлении ее современного жителя — обычно некий единый поток, не особенно разделенный на четкие этапы. Русское, советское (а какое советское? НЭП, 30-е, оттепель, застой, перестройка?), российское 90-х, нулевых и дальше сливаются в одно цветастое пятно. Панелька, столь излюбленная думерами и рэпером Хаски, советская или русская? А граненый стакан в школьной столовой?

Есть такое звучное слово — «палимпсест», рукопись, в которой новый текст написан поверх полустертого старого. Современная Россия написана поверх полустертого СССР. Где-то снесли памятник Дзержинскому, а где-то поставили памятник Сталину. Где-то расчистили территорию советского завода под новый ЖК, где-то открыли кафе с коврами на стенах. В сущности, может, и нет никакой ностальгии по СССР — потому что он никуда до конца не уходил.

Сама я по Союзу, в котором не жила, совсем не скучаю. Но в рюмочные с удовольствием хожу: за ершом за 150 рублей и варениками с сулугуни — за 250.